ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел

Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел

Виго. Я поднимался по бульвару Шарне, и он окликнул меня из "Клуба". Этот

ресторан пользовался в те дни особенным успехом у служащих французской

охранки; словно бросая вызов всем, кто их ненавидел, они ели и пили внизу,

хотя обычные посетители предпочитали сидеть наверху, подальше от партизан

с ручными гранатами. Я подошел к Виго, и он заказал мне вермут-касси.

- Сыграем, кому платить?

- Пожалуйста. - Я вытащил кости для священной игры в "восемьдесят

одно". Эта цифра и стук костей сразу же напоминают мне военные годы в

Индокитае. Где бы мне ни пришлось увидеть людей, кидающих кости, я

мысленно переношусь ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел назад, на улицы Ханоя или Сайгона, в опаленные пожаром

кварталы Фат-Дьема, слышу близкие разрывы мин, возле каналов вижу

парашютистов, раскрашенных, как гусеницы, чтобы их не было видно сверху, а

иногда у меня перед глазами встает мертвый ребенок.

- Без мыла, - сказал Виго, кинув четыре, два и один. Он пододвинул мне

последнюю спичку. У сотрудников французской охранки была мода пользоваться

особым жаргоном в этой игре. Выдумал его, наверно, сам Виго, а потом его

переняли и другие офицеры, чином пониже, которые почему-то не

позаимствовали у Виго его страсти к Паскалю.

- Младший лейтенант.

Каждая проигранная партия повышала вас в звании, - вы играли, пока один

из вас не получал чин командующего ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел. Виго выиграл и вторую игру и,

отсчитывая спички, сказал:

- Мы нашли собаку Пайла.

- Да ну?

- Ее, видно, не смогли отогнать от его тела. Во всяком случае, ей

перерезали горло. Труп ее нашли в тине, метрах в сорока пяти от Пайла.

Может, она туда отползла.

- Вас все еще занимает это дело?

- Американский посланник не дает нам покоя. У нас, слава богу, не

поднимают такого шума, когда убивают француза. Правда, убийство французов

здесь не редкость.

Мы бросили кости, чтобы поделить спички, а потом началась настоящая

игра. С непостижимым проворством Виго выбрасывал четыре, два и один. У

него оставалось всего три спички, а у ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел меня выпало самое маленькое число

очков.

- Наннет, - сказал Виго, пододвигая мне еще дне спички. Когда он

избавился от последней, он произнес: - Командующий! - и я позвал

официанта, чтобы заказать выпивку.

- Неужели кому-нибудь удается вас обыграть? - спросил я.

- Случается, но редко. Хотите отыграться?

- В другой раз. Из вас вышел бы профессиональный игрок! Вы играете и в

другие игры?

Он жалко улыбнулся, и я почему-то вспомнил его блондинку-жену, которая,

как поговаривали, изменяла ему с молодыми офицерами.

- Как сказать, - протянул он. - Человеку всегда доступна самая крупная

из азартных игр.

- Самая крупная?

- "Давайте взвесим выигрыш и проигрыш, - процитировал он, - поставив

ставку на то, что бог есть; давайте обсудим обе возможности ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел. Выиграв, вы

получите все на свете; проиграв, не потеряете ничего".

Я ответил ему словами того же Паскаля, - это была единственная цитата,

которую я помнил: "И тот, кто выбрал "орла", и тот, кто сказал "решка", -

одинаково ошибутся. Оба они неправы. Правильно поступает тот, кто вовсе не



бьется об заклад".

- "Да, но вам приходится на кого-то ставить. У вас нет выбора. Вы уж

вступили в игру". А вы не следуете своим принципам, Фаулер. Вы втянулись в

игру, как и все мы.

- Только не в вопросах религии.

- При чем тут религия? В сущности говоря, - пояснил он, - я думал о

собаке Пайла.

- А-а-а...

- Помните, что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел вы мне тогда сказали по поводу улик, которые можно

обнаружить, исследовав землю на ее лапах?

- Вы же мне ответили, что вы - не Мегрэ и не Лекок.

- А я все-таки кое-чего добился, - сказал он. - Ведь Пайл всегда брал

собаку с собой, когда он куда-нибудь шел?

- Кажется, да.

- Он ею слишком дорожил, чтобы дать ей бродить где вздумается?

- Тут это опасно. Ведь здешние жители едят чау-чау, разве вы не знаете?

- Он стал прятать кости в карман. - Вы взяли мои кости, Виго.

- Простите. Нечаянно...

- Почему вы сказали, что все-таки я вступил в игру?

- Когда вы последний раз ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел видели собаку Пайла?

- Ей-богу, не помню. Я не веду учета собачьим визитам.

- А когда вы собираетесь ехать в Англию?

- Еще не знаю. Терпеть не могу сообщать полиции что бы то ни было. Не

хочу облегчать им жизнь.

- Мне бы хотелось сегодня вечерком к вам зайти, Часиков в десять, если

у вас никого не будет.

- Я отправлю Фуонг в кино.

- У вас с ней опять все в порядке?

- Да.

- Странно. А мне показалось, что вы - как бы это выразиться - не очень

счастливы.

- Право же, для этого найдется немало причин, Виго. - И я добавил

грубо: - Кому это лучше знать, как не вам.

- Мне?

- Да. Вы и ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел сами не очень-то счастливы.

- Ну, мне не на что жаловаться. "В сгоревшем доме не льют слез".

- Это откуда?

- Все из того же Паскаля. Рассуждение о том, что человек может

гордиться своим несчастьем. "Дерево не чувствует горя".

- Что вас заставило стать полицейским?

- Причин было много. Необходимость зарабатывать на хлеб, любопытство к

людям, да, пожалуй, и страсть к Габорио [французский писатель (1835-1873),

автор детективных романов].

- Вам следовало стать священником.

- Я не читал подходящих книг, по крайней мере в те годы.

- Вы все еще подозреваете, что я замешан в этом деле?

Он встал и допил свой вермут-касси.

- Я просто хочу с вами ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел поговорить.

Когда он ушел, мне показалось, что он посмотрел на меня с состраданием,

словно на приговоренного к пожизненному заключению узника, в чьей поимке

он был виновен.

Я нес свой крест. Уйдя из моей квартиры, Пайл словно приговорил меня к

тягостным неделям сомнений и неуверенности. Всякий раз, возвращаясь домой,

я ждал беды. Иногда я не заставал Фуонг и никак не мог сесть за работу,

раздумывая, вернется ли она вообще. Я спрашивал ее, где она была (стараясь

не выказать ни тревоги, ни подозрений), и она называла то базар, то лавку,

сразу же предъявляя вещественные доказательства (самая ее готовность

подтвердить свой рассказ казалась мне в ту ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел пору подозрительной); по ее

словам, она иногда ходила в кино, и обрывок билета всегда был у нее

наготове; но чаще всего она бывала у сестры и там-то, по-моему, как раз и

встречалась с Пайлом.

Я любил ее в те дни с какой-то ожесточенностью, словно ненавидел, но

ненависть моя была не к ней, а к будущему. Одиночество лежало рядом со

мной по ночам, и одиночество держал я в своих объятиях.

Фуонг нисколько не переменилась; она по-прежнему приносила мне еду,

готовила трубки, нежно и ласково отдавала мне свое тело, но оно уже больше

меня не радовало. И если в первые дни я хотел ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел заглянуть ей в душу, то

теперь я стремился прочесть ее мысли, спрятанные от меня за словами языка,

которого я не понимал. Мне не хотелось ее допрашивать. Мне не хотелось

заставлять ее лгать (до тех пор, пока ложь не была произнесена, я мог

делать вид, что мы относимся друг к другу по-прежнему), но внезапно вместо

меня заговаривала тревога.

- Когда ты последний раз видела Пайла?

Она помешкала, а может, и в самом деле старалась вспомнить.

- Тогда, когда он был здесь, - говорила она.

Я начал почти подсознательно хулить все, что имело отношение к Америке.

Разговоры мои были полны попреков убожеству американской литературы,

скандальному неприличию ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел американской политики, дикой распущенности

американских детей. У меня было чувство, словно не один человек, а целая

нация отнимает у меня Фуонг. Все, что Америка делала, было плохо. Я стал

докучать бесконечными разговорами об Америке даже моим французским

друзьям, хотя они охотно разделяли мою неприязнь к этой стране. Меня

словно предали, но разве кого-нибудь может предать его враг?

Как раз в эту пору и произошел случай с велосипедными бомбами.

Вернувшись в пустую квартиру из бара "Империаль" (где была Фуонг - в кино

или у сестры?), я нашел подсунутую под дверь записку. Она была от

Домингеса. Он извинялся за то, что еще болен, и просил меня быть завтра

утром, около ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел половины одиннадцатого, у большого универмага на углу

бульвара Шарне. Писал он по просьбе мистера Чжоу, но я подозревал, что

понадобился скорее мистеру Хену.

Вся история, как потом оказалось, заслуживала только небольшой заметки,

да и то в юмористическом тоне. Она не имела отношения к тяжелой,

надрывающей душу войне на Севере, к каналам Фат-Дьема, забитым серыми, уже

много дней мокнувшими там трупами, к уханью минометов и раскаленному

добела жару напалма. Я дожидался уже около четверти часа возле цветочного

ларька, как вдруг послышался скрежет тормозов, и со стороны здания охранки

на улице Катина к углу подкатил грузовик, набитый полицейскими; выскочив

из машины, они кинулись к магазину ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел так, словно им надо было разогнать

толпу, но толпы никакой не было, и магазин окружал лишь стальной частокол

из велосипедов. Каждое большое здание в Сайгоне всегда огорожено

велосипедами, ни один университетский поселок на Западе не имеет их

столько, сколько здешние жители. Не успел я наладить фотоаппарат, как эта

курьезная и необъяснимая операция была закончена. Полиция ворвалась в

нагромождение велосипедов, извлекла оттуда три из них и, неся их высоко

над головами, выбросила в фонтан, украшавший бульвар. Прежде чем мне

удалось расспросить какого-нибудь полицейского, все они снова взобрались

на свой грузовик и укатили по бульвару Боннар.

- Операция "Велосипед", - произнес чей-то голос. Это был мистер Хен.

- Что это значит? - спросил я ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел. - Учение? Для чего?

- Подождите еще немного, - предложил мистер Хен.

К фонтану, откуда торчало велосипедное колесо, как буй, который

предупреждает суда, что под водой обломки кораблекрушения, стали подходить

зеваки. К ним через дорогу направился полицейский, он что-то кричал и

размахивал руками.

- Давайте посмотрим и мы, - сказал я.

- Лучше не надо, - посоветовал мистер Хен и поглядел на часы. Стрелки

показывали четыре минуты двенадцатого.

- Ваши спешат, - сказал я.

- Они всегда впереди. - И в этот миг фонтан взорвался. Часть лепного

украшения выбила соседнее окно, и осколки стекол сверкающим дождем

полились на мостовую. Никто не был ранен. Мы отряхнулись от воды и

осколков. Велосипедное колесо загудело волчком посреди бульвара, дернулось

и ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел упало.

- Ровно одиннадцать, - сказал мистер Хен.

- Господи, что же это такое?..

- Я знал, что вам будет интересно. Надеюсь, я не ошибся?

- Пойдем выпьем чего-нибудь?

- Простите, никак не могу. Должен вернуться к мистеру Чжоу. Но сперва

разрешите мне вам кое-что показать. - Мистер Хен подвел меня к стоянке

велосипедов и извлек оттуда свою машину. - Смотрите внимательно.

- "Ралей"? - спросил я.

- Не в этом дело, обратите внимание на насос. Он ничего вам не

напоминает?

Мистер Хен покровительственно улыбнулся, глядя на мое недоумение, и

отъехал, вертя педалями. Издали он помахал мне рукой, направляясь в Шолон

к складу железного лома.

В охранке, куда я пошел навести ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел справки, мне стало понятно, что он

подразумевал. Форма, которую я видел на складе, представляла собой

половинку велосипедного насоса. В тот день во всем Сайгоне невинные с виду

велосипедные насосы оказались пластмассовыми бомбами и взорвались ровно в

одиннадцать часов. Кое-где взрывы были вовремя предотвращены полицией,

оповещенной, как я подозревал, мистером Хеном. Ничего чрезвычайного не

произошло: десять взрывов, шестеро слегка покалеченных людей и бог весть

сколько исковерканных велосипедов. Мои коллеги - за исключением

корреспондента "Экстрем ориан", который обозвал эту выходку "варварской",

- понимали, что им дадут место в газете только в том случае, если они

высмеют эту историю. "Велосипедные бомбы" - было хорошим заголовком. Все

газеты приписали это дело коммунистам. Один только я утверждал ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, что бомбы

были диверсией, затеянной генералом Тхе, но мой отчет переделали в

редакции.

Генерал не был пищей для газетной сенсации. Нечего было тратить место

на его обличение. Я выразил свое сожаление мистеру Хену, послав ему

записку через Домингеса, - я сделал все, что мог. Мистер Хен передал мне в

ответ устную благодарность. Тогда мне казалось, что он или его вьетминский

комитет были слишком мнительны: никто всерьез не винил в этом деле

коммунистов. Подобная шалость скорее создавала им репутацию людей, не

лишенных чувства юмора. "Что они придумают еще?" - спрашивали друг друга

люди на вечеринках, и вся эта нелепая история запечатлелась в моей памяти

в образе велосипедного колеса, весело вертящегося волчком посреди

бульвара.

Я ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел даже не намекнул Пайлу, что его связи с генералом Тхе для меня не

секрет. Пусть забавляется своей невинной игрой с пластмассой - может быть,

она отвлечет его от Фуонг. И все же однажды вечером, когда я был по

соседству с гаражом мистера Муоя и мне нечего было делать, я решился туда

зайти.

Гараж был маленький, и в нем царил почти такой же беспорядок, как и на

складе железного лома. Посреди на домкрате стояла машина с поднятым

капотом, похожая на разинувшее пасть чучело доисторического животного в

провинциальном музее, куда никто не заглядывает. Казалось, эту машину тут

просто забыли. Кругом на полу были навалены обрезки железа и старые ящики

- вьетнамцы ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел так же не любят ничего выбрасывать, как китайский повар:

выкраивая из утки семь различных блюд, он не расстанется даже с когтем.

Непонятно, почему так расточительно обошлись с пустыми бочонками и

негодной формой: может, их украл какой-нибудь служащий в надежде

заработать несколько пиастров, а может, кто-нибудь был подкуплен

предприимчивым мистером Хеном.

В гараже было пусто, и я вышел. Они, видно, решили пока что держаться

подальше, опасаясь, что нагрянет полиция. Вероятно, у мистера Хена были

кое-какие связи в охранке; правда, и в этом случае полиция вряд ли стала

бы орудовать. Ей было выгоднее, чтобы жители думали, будто бомбы подложены

коммунистами.

Кроме автомобиля и разбросанного на ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел бетонном полу хлама, в гараже

ничего не было видно. Интересно, как же мистер Муой делает свои бомбы? У

меня были весьма туманные представления о том, как из белой пыли, которую

я видел в барабане, получается пластмасса, однако процесс этот был

наверняка сложен и не мог совершаться здесь, где даже два насоса для

бензина и те казались совсем заброшенными. Я стоял в дверях и смотрел на

улицу. Под деревьями посреди бульвара работали цирюльники; осколок

зеркала, прибитый к стволу, отбрасывал солнечный блик. Мелкими шажками

прошла девушка в шляпе, похожей на ракушку, неся на шесте две корзины.

Гадалка, присев на корточки у стены, поймала клиента; старика с бородкой

клинышком, как у ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел Хо Ши Мина, который бесстрастно наблюдал за тем, как

тасуют и раскладывают древние карты. Какое будущее его ожидало, стоило ли

платить за него целый пиастр? На бульваре де ла Сомм жизнь как на ладони:

соседи знали всю подноготную мистера Муоя, но полиция не могла подобрать

ключ к их доверию. Люди тут живут так, что всем все известно друг про

друга, но вам не дано зажить их жизнью, слиться с ней, переступив свой

порог. Я вспомнил старух, сплетничавших у нас на площадке рядом с уборной;

они ведь тоже знали все, что происходит, но я не знал того, что знают они.

Я вернулся в гараж ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел и прошел в маленькую конторку позади; на стене висел

непременный китайский рекламный календарь, стоял захламленный письменный

стол, на нем были прейскуранты, бутылка клея, арифмометр, обрезки бумаги,

чайник, три чашки, множество неочиненных карандашей и чудом попавшая сюда

открытка с видом Эйфелевой башни. Вольно было Йорку Гардингу выдумывать

свои стройные абстракции насчет "третьей силы", но вот к чему она

сводилась на деле. В задней стене была дверь; она была заперта, но ключ

лежал на столе, среди карандашей. Я отпер дверь.

В небольшом сарае, размером не больше гаража, стояла машина, которая

походила на клетку из проволоки и железных прутьев, с множеством

перекладин для какой-то рослой бескрылой птицы, - казалось, что клетка

обмотана ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел старыми тряпками, но тряпки предназначались, как видно, для

чистки и были брошены мистером Муоем и его помощниками, когда их

вспугнули. Я прочел название какой-то лионской фирмы, которая сделала эту

машину, и номер патента, но что было запатентовано? Я включил ток, и

старая машина ожила; стальные прутья имели свое предназначение, - все это

устройство было похоже на старика, который, собрав последние силы, бьет

кулаком по столу... Ага, это всего-навсего пресс; хотя он и принадлежит к

тому же уровню техники, что и первый оркестрион, но во Вьетнаме, где

ничего не выкидывают на свалку и где всякая вещь в любой день вдруг может

ожить вновь (помню, я как-то видел ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел допотопный фильм "Знаменитое ограбление

поезда" - старая лента рывками ползла по экрану, все еще доставляя

удовольствие зрителям в одной из улочек Нам-Дина), и этот пресс тоже был

годен к употреблению.

Я осмотрел пресс более внимательно; на нем были следы белого порошка.

Наверно, диолактон, подумал я, напоминает сухое молоко... Нигде не видно

бочонка или формы. Я вернулся сначала в контору, а оттуда в гараж. Мне

захотелось покровительственно похлопать по крылу старый автомобиль; ему

ведь еще долго ждать, пока о нем вспомнят. Но настанет день, и он... В

этот час мистер Муой и его подручные уже далеко; они бредут где-то по

рисовым полям к священной горе, на которой ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел обосновал свой штаб генерал

Тхе. Я крикнул; "Мсье Муой!" - и мне представилось, что кругом меня нет ни

гаража, ни бульвара, ни цирюльников, что я снова в поле, где некогда

прятался на пути из Тайниня. "Мсье Муой!" Мне почудилось, что чья-то

голова шевельнулась в зарослях риса.

Я пошел домой, и старухи на площадке защебетали, как птицы в

кустарнике, но я не понимал их птичьего гомона. Фуонг не было дома, -

лежала записка, что она у сестры. Я растянулся на кровати - нога у меня

еще быстро уставала - и сразу заснул. Когда я проснулся, светящиеся

стрелки будильника показывали двадцать пять минут второго, и, повернув

голову, я думал, что найду ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел возле себя Фуонг. Но подушка была не смята.

Фуонг, наверно, сменила сегодня и простыни: в них еще сохранилась прохлада

свежевыстиранного белья. Я встал и выдвинул ящик, где она прятала свои

шарфы, - их не было. Я подошел к книжной полке - иллюстрированной

биографии английской королевы не было тоже. Она унесла с собой все свое

приданое.

Сразу после удара почти не чувствуешь боли; боль пришла часа в три

утра, когда я стал обдумывать жизнь, которую мне все же суждено было

прожить, перебирая в памяти прошлое, чтобы хоть как-нибудь от него

избавиться. Хуже всего обстояло дело с приятными воспоминаниями, и я

старался припомнить только неприятное. У меня уже был ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел навык. Я через это

прошел. Я знал, что смогу сделать то, что положено, но теперь я был много

старше: у меня оставалось слишком мало сил, чтобы строить жизнь заново.

Я пошел в американскую миссию и спросил Пайла. У входа пришлось

заполнить анкету и отдать ее служащему военной полиции.

- Вы не указали цели своего прихода, - заметил он.

- Он ее знает.

- Значит, вам назначен прием?

- Можно считать, что так.

- Вам все это, вероятно, кажется глупым, но нам приходится держать ухо

востро. Сюда иногда заходят странные типы.

- Да, говорят.

Он языком передвинул жевательную резинку под другую щеку и вошел в

кабинку лифта. Я остался ждать. Что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел я скажу Пайлу? В такой роли я не

выступал еще ни разу. Полицейский вернулся. Он нехотя сказал:

- Ну что ж, ступайте наверх. Комната 12-а. Первый этаж.

Войдя в комнату, я увидел, что Пайла нет. За столом сидел Джо, атташе

по экономическим вопросам (я так и не смог припомнить его фамилию). Из-за

столика с пишущей машинкой на меня поглядывала сестра Фуонг. Что можно

было прочесть в этих карих глазах стяжательницы: торжество?

- Пожалуйте, пожалуйте, Том, - шумно приглашал меня Джо. - Рад вас

видеть. Как нога? Вы - редкий гость в нашем заведении. Пододвиньте стул.

Расскажите, как, по-вашему, идет наступление. Вчера вечером видел в

"Континентале" Гренджера. Опять собирается на Север ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел. Этот парень прямо

горит на работе! Где запахло порохом, там ищи Гренджера! Хотите сигарету?

Прошу вас. Вы знакомы с мисс Хей? Не умею запоминать их имена: для меня,

старика, они слишком трудны. Я зову ее: "Эй, вы!", и ей нравится. У нас

тут по-домашнему, без всякого колониализма. А что болтают насчет цен на

товары, а, Том? Ведь ваш брат-газетчик всегда в курсе дела... Очень

огорчен историей с вашей ногой. Олден рассказывал...

- Где Пайл?

- Олдена нет сегодня в конторе. Он скорее всего дома. Большую часть

работы он делает дома.

- Я знаю, что он делает дома.

- Этот мальчик - работяга. Простите, как вы сказали?

- Я ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел знаю, чем он сейчас занимается дома.

- Не понимаю вас, Том. Недаром меня в детстве дразнили "тупицей". С тем

и помру.

- Он спит с моей девушкой, сестрой вашей машинистки.

- Что вы говорите!

- Спросите ее. Это она состряпала. Пайл отнял мою девушку.

- Послушайте, Фаулер, я думал, вы пришли по делу! Нельзя устраивать

скандалы в учреждении.

- Я пришел повидать Пайла, но он, видно, прячется.

- Уж кому-кому, а вам грешно говорить такие вещи. После того, что Олден

для вас сделал...

- Ну да, конечно. Он спас мне жизнь. Но я его об этом не просил.

- Он рисковал своей головой. А у этого мальчика есть голова ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел!

- Плевать мне на его голову. Да и ему сейчас нужна совсем не голова,

а...

- Я не позволю говорить двусмысленности, Фаулер, да еще в присутствии

дамы.

- Мы с этой дамой не первый день знаем друг друга. Ей не удалось

поживиться у меня, вот она и надеется получить свою мзду у Пайла. Ладно. Я

знаю, что веду себя неприлично, но я и впредь намерен вести себя так же. В

таких случаях люди всегда ведут себя неприлично.

- У нас много работы. Надо составить отчет о добыче каучука...

- Не беспокойтесь, я ухожу. Но если Пайл позвонит, скажите, что я к

нему заходил. Вдруг он сочтет невежливым не отдать ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел мне визита? - Я сказал

сестре Фуонг: - Надеюсь, вы заверите их брачный контракт не только у

городского нотариуса, но и у американского консула и в протестантской

церкви?..

Я вышел в коридор. Напротив была дверь с надписью "Для мужчин". Я

вошел, запер дверь, прижал голову к холодной стене и заплакал. До сих пор

я не плакал. Даже в уборных у них был кондиционированный воздух, и

умеренная умиротворяющая температура постепенно высушила мои слезы, как

она сушит слюну во рту и животворное семя в теле.

Я бросил всю работу на Домингеса и поехал на Север. У меня были друзья

в эскадрилье "Гасконь" в Хайфоне, и я часами просиживал в баре ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел на

аэродроме или играл в кегли на усыпанной гравием дорожке. Официально

считалось, что я - на фронте, и теперь я мог потягаться в рвении с самим

Гренджером, но толку от этого для моей газеты было не больше, чем от

экскурсии в Фат-Дьем. Однако, если пишешь о войне, самолюбие требует,

чтобы ты хоть изредка делил с солдатами их опасности.

Но делить их было совсем не так легко: из Ханоя пришел приказ пускать

меня только в горизонтальные полеты, а в этой войне они были так же

безопасны, как поездка в автобусе; мы летали так высоко, что нас не

доставали даже крупнокалиберные пулеметы; нам ничего не угрожало, кроме

неполадки с ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел мотором или оплошности летчика. Мы вылетали по графику и

возвращались по графику; бомбовая нагрузка сбрасывалась по диагонали. С

перекрестка дорог или с моста навстречу нам подымался крутящийся столб

дыма, а потом мы отправлялись домой, чтобы успеть выпить до обеда и

поиграть в чугунные кегли на усыпанной гравием дорожке.

Как-то утром в офицерской столовой я пил коньяк с молодым летчиком,

мечтавшим когда-нибудь повеселиться в Саусэнде. Он получил приказ о

вылете.

- Хотите полететь со мной?

Я согласился. Даже в горизонтальном полете можно убить время и убить

мысли. По дороге на аэродром он заметил:

- Это вертикальный полет.

- А я думал, мне запрещено...

- Важно, чтобы вы об ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел этом ничего не написали. Зато я покажу вам часть

страны у китайской границы, которой вы еще не видели. Около Лай-Чау.

- Мне казалось, что там тихо... что там французы.

- Было тихо. Пост захвачен два дня назад. Через несколько часов там

будут наши парашютисты. Надо, чтобы вьетминцы не смели и головы высунуть

из своих щелей, пока мы не отобьем пост обратно. Приказано пикировать и

обстреливать объекты из пулемета. Для операции выделены только две машины,

одна уже вылетела. Вы когда-нибудь бомбили с пике?

- Нет.

- Поначалу будете чувствовать себя неважно.

Эскадрилья "Гасконь" располагала только легкими бомбардировщиками Б-26

- французы звали их вертихвостками, потому что при малом размахе крыльев у

них ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, казалось, не было верной опоры. Я примостился на маленьком

металлическом сиденье величиной с велосипедное седло и уперся коленями в

спину штурмана. Мы поднялись над Красной рекой, медленно набирая высоту, и

в этот час река была и в самом деле красной. Время словно отступило назад,

и ты видел реку глазами древнего географа, который окрестил ее именно в

этот час, когда солнце заливает ее всю от края до края; потом, на высоте

трех тысяч метров, мы свернули к Черной реке, - действительно черной, где

тени не преломляли лучей, - и могучая, царственная панорама ущелий, утесов

и джунглей развертывалась и вставала отвесной стеной. Можно посадить целую

эскадрилью на зеленые и серые ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел поля, и это будет так же незаметно, как если

бы ты разбросал по пашне пригоршню монет. Далеко впереди летел самолет и

отсюда казался не больше мошки. Мы шли ему на смену.

Сделав два круга над сторожевой вышкой и опоясанной зеленью деревней,

мы штопором врезались вверх, в ослепительную пустоту. Пилот - его звали

Труэн - повернулся ко мне лицом и подмигнул; на рулевом колесе у него были

кнопки, приводившие в действие орудие и бомбовый спуск; когда мы заняли

положение для пикирования, я почувствовал, как внутри у меня все

оборвалось, - ощущение, которое бывает у тебя на первом балу, на первом

званом обеде, в дни первой любви. Я вспомнил американские горы в ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел Уэмбли:

взлетишь на самую вершину и не можешь выскочить, - ты пойман в капкан

незнакомого дотоле чувства. На приборе я успел прочесть высоту в три

тысячи метров, и мы метнулись вниз. Я весь превратился в ощущение, видеть

я больше не мог. Меня прижало к спине штурмана; казалось, тяжелый груз

давит мне на грудь. Я не почувствовал, как сбросили бомбы; потом

застрекотал пулемет, кабина наполнилась запахом пороха, и, когда мы стали

набирать высоту, тяжесть с моей груди спала, а вместо этого в желудке

снова разверзлась пустота, и мне померещилось, что мои внутренности

ринулись вниз, как самоубийца, и, крутясь, стали падать на землю, которую

мы оставили там, внизу. Целых сорок секунд ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел для меня не существовало Пайла;

не было даже одиночества. Мы поднимались, описывая огромную дугу, и я

увидел в боковое окно, как на меня устремляется столб дыма. Перед новым

пикированием я почувствовал страх - боязнь показаться жалким, боязнь, что

меня стошнит прямо на спину штурману, что мои изношенные легкие не

выдержат такого давления. После десятого пикирования я чувствовал только

злость - игра слишком затянулась, пора было отправляться домой. Мы снова

круто взмыли кверху из радиуса пулеметного огня, развернулись, и дым

протянулся к нам, словно палец. Деревня со всех сторон была окружена

горами. Всякий раз мы должны были подходить к ней через одно и то же

ущелье. У нас не было возможности ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел варьировать наше нападение. Мы

спикировали в четырнадцатый раз, и я почувствовал, что меня больше не

мучит страх унижения. "Стоит им только установить хоть один пулемет в

нужной позиции..." Мы снова поднялись на безопасную высоту, - а может, у

них не было даже и пулемета? Сорок минут длился наш налет и казался мне

вечностью, но я отдохнул от тягостных мыслей. Когда мы повернули назад,

солнце садилось; видение древнего географа исчезло; Черная река не была

больше черной, а Красная река была просто золотой.

Мы снова пошли вниз, прочь от сучковатого, изрезанного прогалинами

леса, к реке; выровнялись над заброшенными рисовыми полями, кинулись, как

камень из пращи, на маленький сампан ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел на желтом протоке. Пушка дала одну

трассирующую очередь, и сампан рассыпался на куски в фонтане искр; мы даже

не стали смотреть, как барахтаются, спасая свою жизнь, наши жертвы,

набрали высоту и отправились домой.

Я подумал снова, как и в тот раз, когда увидел мертвого ребенка в

Фат-Дьеме: "Ненавижу войну". В нашем внезапном и таком случайном выборе

добычи было что-то донельзя отвратительное, - мы просто летели мимо и дали

наудачу один-единственный залп; некому было ответить на наш огонь, и вот

мы ушли, внеся свою маленькую лепту в численность мертвецов на земле. Я

надел наушники, чтобы капитан Труэн мог со мной поговорить. Он сказал:

- Мы сделаем ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел небольшой крюк. Заход солнца удивительно красив в

известковых горах. Жаль, если вы его не увидите, - добавил он любезно, как

хозяин, показывающий гостю красоты своего поместья. Больше полутораста

километров мы шли по следам солнца, заходившего за бухту д'Алон.

Обрамленное шлемом лицо марсианина тоскливо поглядывало вниз, на

позолоченные проходы между огромными горбами и арками из пористого камня,

и рана от содеянного убийства перестала кровоточить.

В ту ночь капитан Труэн настоял на том, чтобы я был его гостем в

курильне опиума, хотя сам он и не курил. Ему нравится запах, говорил он,

ему нравится ощущение вечернего покоя, но в его профессии нельзя

распускаться. Есть офицеры, которые курят опиум ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, но они служат в пехоте,

ему же надо высыпаться. Мы лежали в маленькой кабинке, в одной из целой

вереницы маленьких кабинок, как в школьном дортуаре, и китаец, хозяин

курильни, подавал мне трубки. Я не курил с тех пор, как от меня ушла

Фуонг. По ту сторону прохода, свернувшись клубком, лежала метиска с

длинными красивыми ногами и, выкурив трубку, читала женский журнал на

атласной бумаге, а в кабинке рядом два пожилых китайца вели деловую

беседу, потягивая чай и отложив в сторону трубки. Я спросил:

- Тот сампан, сегодня вечером, разве он кому-нибудь мешал?

- Кто его знает? - ответил Труэн. - На этом плесе нам приказано

расстреливать все ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, что попадется на глаза.

Я выкурил первую трубку, стараясь не думать о всех тех трубках, которые

выкурил дома. Труэн сказал:

- Сегодняшняя операция - это не самое скверное, что может выпасть на

долю такого, как я. Когда летаешь над деревней, тебя могут сбить. Риск и у

меня, и у них одинаковый. Вот что я ненавижу, это бомбежку напалмом. С

тысячи метров, в полной безопасности, - он безнадежно махнул рукой, -

смотришь, как огонь охватывает лес. Бог его знает, что бы ты увидел

оттуда, снизу. Бедняги горят живьем, пламя заливает их, как вода. Они

насквозь пропитаны огнем. - Труэн говорил, злясь на весь мир, который не

желает ничего понимать. - Разве мне нужна война за колонии ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел? Стал бы я

делать то, что делаю, ради каких-то плантаторов? Пусть меня лучше предадут

военно-полевому суду! Мы всегда воюем за вас, а всю вину несем мы же.

- Да, но тот сампан... - сказал я.

- И сампан тоже. - Он следил за тем, как я потянулся за второй трубкой.

- Я завидую вашему умению убегать от действительности.

- Вы не знаете, от чего я бегу. Не от войны. Она меня не касается. Я к

ней непричастен.

- Она всех коснется. Придет и ваш черед.

- Только не меня.

- А почему вы хромаете?

- Они имели право в меня стрелять, но не делали даже и этого ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел. Они

хотели разрушить вышку. Опаснее всего подрывники. Даже на Пикадилли.

- Настанет день, и вам придется стать на чью-нибудь сторону.

- Нет, я возвращаюсь в Англию.

- Помните, вы как-то раз показывали мне фотографию...

- А-а... я ее разорвал. Она от меня ушла.

- Простите.

- Такова жизнь. Сначала уходишь ты, потом течение меняется. Еще

немножко, и я поверю в возмездие.

- Я в него верю. Первый раз, когда я сбросил напалм, у меня мелькнула

мысль: вот деревня, где я родился. Тут живет старый друг моего отца мсье

Дюбуа. Булочник - в детстве я очень любил нашего булочника, - вот он бежит

там, внизу, объятый огнем, который я на него сбросил. Даже те ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, из Виши, не

бомбили свою собственную страну. Я казался себе куда хуже их.

- Но вы продолжаете делать свое дело.

- Потом горечь проходит. Она возвращается, когда бомбишь напалмом. В

обычное время мне кажется, что я защищаю Европу. Те, другие, они тоже

иногда позволяют себе всякие безобразия. Когда в сорок шестом году их

выгнали из Ханоя, они оставили там страшную память. Они не жалели тех,

кого подозревали в помощи нам. В морге лежала девушка, - у нее отрезали

грудь, а ее любовника изувечили...

- Вот почему я не хочу ни во что вмешиваться.

- Дело тут не в убеждениях и не в жажде справедливости. Все мы во

что-нибудь вмешиваемся ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, - стоит только поддаться чувству, а потом уже не

выпутаешься. И в войне и в любви, - недаром их всегда сравнивают. - Он

печально взглянул на кабину, где лежала метиска, наслаждаясь глубоким,

хоть и недолгим покоем, и сказал: - Да я, пожалуй, и не хотел бы ничего

другого. Вон лежит девушка, которую впутали в войну ее родители, - что с

ней будет, когда порт падет?. Франция - только наполовину ее родина...

- А он падет?.

- Вы ведь газетчик. Вы лучше моего знаете, что мы не можем победить. Вы

знаете, что дорога в Ханой перерезана и каждую ночь минируется. Вы знаете,

что каждый год мы теряем целый выпуск Сен-Сира. Нас ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел чуть было не побили в

пятидесятом году. Де Латтр дал нам два года передышки - вот и все. Но мы -

кадровые военные, мы должны драться до тех пор, пока политики не скажут

нам: "Стоп!" Они возьмут да и сядут в кружок и договорятся о мире, который

мог быть у нас с самого начала; и тогда эти годы покажутся полной

бессмыслицей. - На его некрасивом лице, - я вспомнил, как он подмигнул мне

тогда, перед пикированием, - застыло выражение привычной жесткости, но

глаза смотрели, как из отверстий картонной маски, совсем по-детски. - Вам

не понять, какая это бессмыслица, Фаулер. Вы ведь не француз.

- В жизни не только война делает прожитые ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел годы бессмыслицей.

Он как-то странно, по-отечески положил мне руку на колено.

- Уведите ее к себе, - сказал он. - Это куда лучше трубки.

- Почем вы знаете, что она пойдет?

- Я с ней спал, и лейтенант Перрен тоже. Пятьсот пиастров.

- Дорого.

- Думаю, что она пойдет и за триста, но в таких делах не торгуются.

Но его совет был неудачным. Человеческое тело ограничено в своих

возможностях, а мое к тому же окаменело от воспоминаний. То, до чего в эту

ночь дотрагивались мои руки, было, пожалуй, красивее того, к чему они

привыкли, но нас держит в плену не одна красота. Девушка душилась теми же

духами, что Фуонг ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, и вдруг, в последнюю минуту, призрак того, что я

потерял, оказался куда сильнее лежавшего со мной тела. Я отодвинулся, лег

на спину, и желание меня оставило.

- Простите, - сказал я и солгал: - Не знаю, что со мной происходит.

Она сказала с глубокой нежностью и полным непониманием:

- Не беспокойтесь. Так часто бывает. Это опиум.

- Ну да, - сказал я. - Опиум. - И в душе помолился, чтобы это было

правдой.

Странно было возвращаться в Сайгон, где меня никто не ждал. На

аэродроме мне хотелось назвать шоферу любой другой адрес, только не улицу

Катина. Я раздумывал: "Стала боль хоть чуточку меньше, чем когда я

уезжал?" И старался убедить себя, что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел она стала меньше. Я поднялся к себе

на площадку, увидел, что дверь открыта, и от безрассудной надежды у меня

перехватило дыхание. Я медленно пошел к двери. Покуда я до нее не дойду,

надежда еще будет жить. Я услышал, как скрипнул стул и, подойдя, увидел

чьи-то ботинки, но ботинки были не женские. Я быстро вошел, и Пайл поднял

свое неуклюжее тело со стула, на котором обычно сидела Фуонг.

- Привет, Томас, - сказал он.

- Привет, Пайл. Как вы сюда попали?

- Встретил Домингеса. Он нес вам почту. Я попросил разрешения вас

подождать.

- Разве Фуонг что-нибудь здесь забыла?

- О, нет, но Джо сказал мне, что вы приходили ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел в миссию. Я решил, что

нам удобнее поговорить с вами здесь.

- О чем?

Он растерянно махнул рукой, как мальчик, который, произнося речь на

школьном торжестве, никак не может подобрать взрослых слов.

- Вы уезжали?

- Да. А вы?

- О, я много поездил по здешним местам.

- Все еще забавляетесь игрушками из пластмассы?

Он болезненно осклабился:

- Ваша почта лежит там.

Кинув взгляд на письма, я увидел, что ни одно из них не представляет

для меня интереса: ни письмо из лондонской редакции, ни несколько счетов,

ни извещение банка.

- Как Фуонг? - спросил я.

Лицо его автоматически осветилось, как электрическая игрушка, которую

приводит в действие какой-нибудь звук.

- О, Фуонг чувствует себя ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел прекрасно, - сказал он и сразу же прикусил

язык, словно о чем-то проговорился.

- Садитесь, Пайл, - сказал я. - Минутку, я только пробегу это письмо.

Оно из редакции.

Я распечатал письмо. Как некстати порою случается то, чего ты не ждешь.

Редактор писал, что, обдумав мое последнее письмо я учитывая сложную

обстановку а Индокитае после смерти генерала де Латтра я отступления от

Хоа-Биня, он не может не согласиться с моими доводами. И, назначая

временного редактора иностранного отдела, он хочет, чтобы я остался в

Индокитае по меньшей мере еще год. "Мы сохраним для вас ваше место..." -

заверял он меня с полным непониманием того, что со ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел мной происходит. Он

думал, что я дорожу и должностью, и газетой.

Я уселся напротив Пайла и перечел письмо, которое пришло слишком

поздно. На секунду я почувствовал радостное волнение: так бывает, когда

проснешься, еще ничего не помня.

- Дурные вести? - спросил Пайл.

- Нет. - Я утешал себя, что все равно это ничего бы не изменило:

оттяжка на год не идет в сравнение с брачным договором на всю жизнь.

- Вы еще не женаты? - спросил я.

- Нет. - Он покраснел: ему ничего не стоило краснеть. - Если говорить

правду, я надеюсь получить отпуск. Тогда мы сможем пожениться дома. Так

приличнее.

- Разве приличнее, когда это делают дома?

- Ну да, мне казалось... Мне очень ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел трудно с вами разговаривать о таких

вещах, Томас, вы ведь - страшный циник! Понимаете, дома, это куда

уважительнее. Там папа и мама, - она сразу войдет в семью. Для Фуонг это

важно из-за ее прошлого.

- Прошлого?

- Вы отлично понимаете, о чем я говорю. Мне не хотелось бы оставить ее

там с клеймом...

- Вы собираетесь ее там оставить?

- Видимо, да. Моя мать - необыкновенная женщина, - она введет ее в

общество, представит, понимаете?.. Вообще, поможет ей освоиться. И

наладить дом к моему приезду.

Я не знал, жалеть мне Фуонг или нет, ей ведь так хотелось поглядеть на

небоскребы и на статую Свободы, но она себе не представляла, чем ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел ей за это

придется платить: профессор и его супруга, дамские клубы... Может, ее

обучат играть в канасту [модная в США карточная игра]. Я вспомнил ту

первую ночь в "Гран монд": на ней было белое платье, ей было восемнадцать

лет, и она так пленительно двигалась по залу; я вспомнил, какой она была

еще месяц назад, когда торговалась в мясных лавках на бульваре де ла Сомм.

Придутся ли ей по душе начищенные до блеска продовольственные магазинчики

Новой Англии, где даже сельдерей обернут в целлофановую бумажку? Может,

они ей и понравятся. Не знаю. Странно, но я вдруг сказал Пайлу то, что

месяц назад мог сказать мне Пайл:

- Будьте с ней помягче ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, Пайл. Не насилуйте ее. Ее ведь нельзя обижать:

она - не вы и не я.

- Не беспокойтесь, Томас.

- Она кажется такой маленькой, хрупкой и такой непохожей на наших

женщин, но не вздумайте относиться к ней, как... к побрякушке.

- Удивительно, Томас, как все оборачивается! Я с дрожью ждал этого

разговора. Боялся, что вы будете вести себя по-хамски.

- На Севере у меня было время подумать. Я там встретил женщину...

Должно быть, и я вдруг понял то, что поняли вы тогда в публичном доме.

Хорошо, что Фуонг ушла к вам. Рано или поздно я мог ее оставить

кому-нибудь вроде Гренджера. Как сношенную юбку.

- И мы ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел по-прежнему будем друзьями, Томас?

- Да, конечно. Но я не хочу видеть Фуонг. Ее и без того здесь слишком

много. Я непременно найду другую квартиру... когда у меня будет время.

Он распрямил длинные ноги и встал.

- Я так рад, Томас. Прямо и сказать не могу, как я рад. Я уж вам

говорил, но, ей-богу, мне было бы куда приятнее, если бы на вашем месте

был другой.

- А я рад, что это именно вы, Пайл.

Разговор пошел совсем не так, как я ожидал. Где-то глубоко, под спудом

злых мыслей, зрело настоящее решение. И хотя меня раздражала его простота,

кто-то внутри, сравнив ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел его идеализм, его незрелые взгляды, почерпнутые в

трудах Йорка Гардинга, с моим цинизмом, вынес приговор в его пользу. Ну

да, я был прав, если взять в расчет факты, но не было ли у него права быть

молодым и ошибаться и не лучше ли было девушке провести свою жизнь с

таким, как он?

Мы торопливо пожали друг другу руки, но какой-то неосознанный страх

заставил меня проводить его до лестницы и крикнуть ему вдогонку (может,

там, у нас в душе, в том судилище, где принимаются самые верные решения,

заседает не только судья, но и пророк):

- Пайл, не слишком-то доверяйте Йорку Гардингу ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел!

- Йорку? - Он в недоумении уставился на меня с нижней площадки.

- Мы старые колониальные народы, Пайл, но мы кое-чему научились: мы

научились не играть с огнем. Ваша "третья сила" - это книжная выдумка, а

генерал Тхе - всего лишь бандит, у которого несколько тысяч наемников. При

чем тут национальная демократия?

Он смотрел на меня так, словно подглядывал в щель почтового ящика,

чтобы узнать, кто стоит за дверью, и, быстро прикрыв ее, отгородиться от

нежеланного посетителя. Пайл отвел глаза.

- Не понимаю, о чем вы говорите, Томас.

- О велосипедных бомбах. Шутка забавная, хотя кое-кто и остался без

ног. Но, Пайл, нельзя доверять таким людям, как Тхе. Они ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел не спасут Востока

от коммунизма. Мы знаем им цену.

- Мы?

- Старые колониалисты.

- А я думал, что вы не желаете становиться на чью-либо сторону.

- Я и не становлюсь, но если ваши непременно хотят заварить здесь кашу,

предоставьте это Джо. Уезжайте домой с Фуонг. Забудьте о "третьей силе".

- Я очень ценю ваши советы, Томас, - произнес он чопорным тоном. -

Привет. Скоро увидимся.

- Не сомневаюсь.

Недели шли, а я так и не нашел новой квартиры. И не потому, что у меня

не было времени. Ежегодный перелом в войне снова произошел; на Севере

установилась жаркая, влажная погода, французы ушли из Хоа-Биня, битва за

рис окончилась в ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел Тонкине, а битва за опиум - в Лаосе. Домингес мог один

легко справиться со всем, что творилось на Юге, Наконец, я все же заставил

себя посмотреть квартиру в так называемом современном доме (времен

Парижской выставки 1934 года?) в другом конце улицы Катина, за отелем

"Континенталь". Это была типичная для Сайгона холостяцкая квартира

каучукового плантатора, который уезжал на родину. Он хотел продать ее

валом, со всем имуществом, которое состояло из множества гравюр Парижских

салонов с 1880 по 1900 год. Все эти гравюры роднило друг с другом

изображение большегрудой дамы с необыкновенной прической, в прозрачных

покрывалах, которые всегда обнажали огромные ягодицы в ямочках, но все же

заменяли фиговый лист. В ванной комнате плантатор, совсем осмелев ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, повесил

репродукции Ропса.

- Вы любите искусство? - спросил я, и он ухмыльнулся мне в ответ, как

сообщнику. Это был жирный господин с черными усиками и скудной

растительностью на черепе.

- Мои лучшие картины - в Париже, - сказал он.

Гостиную украшали необычно высокая пепельница, изображавшая голую

женщину с горшком в волосах, и фарфоровые безделушки в виде голых девушек,

обнимающих тигров; одна статуэтка была совсем странная: раздетая до пояса

девушка ехала на велосипеде. В спальне, против гигантской кровати, висела

большая картина маслом, - на ней были изображены две спящие девушки. Я

просил назвать цену за квартиру без коллекции, но он не пожелал разлучать

их друг с другом.

- Вы, значит, не коллекционер? - спросил он.

- Пожалуй, нет.

- У ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел меня есть и книги тоже, - сказал он, - могу отдать и их за ту же

цену, хоть я и собирался увезти их во Францию. - Отперев книжный шкаф со

стеклянной дверцей, он показал мне свою библиотеку; дорогие

иллюстрированные издания "Афродиты" и "Нана", "Холостячку" и даже

несколько романов Поль де Кока. Меня так и подмывало его спросить, не

желает ля он включить и себя в свою коллекцию: он к ней так подходил и был

так же старомоден.

- Когда живешь один в тропиках, коллекция заменяет тебе общество, -

сказал он.

Я подумал о Фуонг потому, что ее здесь ничто не напоминало. Так всегда

бывает: убежишь в пустыню, а тишина кричит тебе ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел в уши.

- Боюсь, моя газета не разрешит мне купить коллекцию произведений

искусства.

- Пусть вас это не смущает: мы ее в счет не поставим.

Я был рад, что Пайл его не видит: этот человек мог бы послужить

прообразом его излюбленному и довольно противному "старому колониалисту".

Когда я вышел, было почти половина двенадцатого, и я отправился в

"Павильон", чтобы выпить стакан ледяного пива. "Павильон" был местом, где

пили кофе европейские и американские дамы, и я был уверен, что не встречу

Фуонг. Я знал, где она бывает в это время, - Фуонг была не из тех, кто

меняет свои привычки, поэтому, выйдя из квартиры плантатора, я ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел пересек

дорогу, чтобы обойти стороной кафе-молочную, где она сейчас пьет холодный

шоколад.

За соседним столиком сидели две американочки, - свеженькие и

чистенькие, несмотря на жару, - и ложечками загребали мороженое. У обеих

через левое плечо висели сумки, и сумки были одинаковые, с медными бляхами

в виде орла. И ноги у них тоже были одинаковые - длинные, стройные, и носы

- чуточку вздернутые, и ели они свое мороженое самозабвенно, словно

производили какой-то опыт в университетской лаборатории. Я подумал, не

сослуживицы ли это Пайла, - они были прелестны, и мне их тоже захотелось

отправить домой, в Америку. Они доели мороженое, и одна из них взглянула

на часы.

- Лучше, пожалуй, пойдем. Не стоит рисковать, - сказала ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел она.

Я раздумывал, куда они торопятся.

- Уоррен предупредил, что нам лучше уйти не позже двадцати пяти минут

двенадцатого.

- Сейчас уже больше.

- Интересно бы остаться, правда? Понятия не имею, в чем дело, а ты?

- Да и я толком не знаю, но Уоррен предупредил, что нам лучше уйти.

- Как по-твоему, будет демонстрация?

- Господи, столько я их насмотрелась! - протянула вторая тоном туриста,

осатаневшего от вида церквей. Она встала и положила на стол деньги за

мороженое. Выходя, она оглядела кафе, и зеркала отразили ее лицо в каждом

из его покрытых веснушками ракурсов. Остались сидеть только я да неказисто

одетая пожилая француженка, которая старательно и безуспешно наводила

красоту. Тем двоим не ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел нужен был грим: быстро мазнуть губной помадой,

провести гребнем по волосам, - вот и все. На миг взгляд одной из них

задержался на мне, - взгляд не женский, прямой, оценивающий. Но она тут же

обернулась к своей спутнице.

- Давай-ка пойдем поскорей.

Я лениво следил за тем, как они рядышком шли по исполосованной солнцем

улице. Ни одну из них нельзя было вообразить себе жертвой необузданных

страстей, - с ними никак не вязалось представление об измятых простынях и

о теле, влажном от любовного пыла. Они, наверно, и в постель брали с собой

патентованное средство от пота. Я чуть-чуть позавидовал им и тому

стерилизованному миру, где они обитали ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел, так не похожему на мир, где жил

я...

...и который вдруг раскололся на части.

Два зеркала из тех, что украшали стены, полетели в меня и грохнулись на

полдороге. Невзрачная француженка стояла на коленях среди обломков столов

и стульев. Ее открытая пудреница лежала у меня на коленях. Она была цела,

и, как ни странно, сам я сидел там же, где сидел раньше, хотя обломки

моего столика лежали рядом с француженкой. Странные звуки наполняли кафе;

казалось, что ты в саду, где журчит фонтан; взглянув на бар, я увидел ряды

разбитых бутылок, откуда радужным потоком лилось содержимое на пол кафе:

красным - портвейна, оранжевым - куэнтро, зеленью - шартреза, мутно-желтым

- пастиса ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел... Француженка приподнялась с колен, села и спокойно поискала

взглядом пудреницу. Я ее отдал, и она вежливо меня поблагодарила, все так

же сидя на полу. Я заметил, что плохо ее слышу. Взрыв произошел так

близко, что мои перепонки еще не оправились от воздушной волны.

Я подумал с обидой: "Снова игра в пластмассовые игрушки. Что бы мистер

Хен предложил написать мне на этот раз?" Но когда я вышел на площадь

Гарнье, я увидел по густым клубам дыма, что это совсем не игра. Дым шел от

машин, горевших на стоянке перед театром, обломки были разбросаны по всей

площади, и человек без ног дергался у края клумбы.

С улицы Катина и ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел с бульвара Боннар стекались люди. Сирены полицейских

машин, звонки санитарных и пожарных автомобилей разом ударили по моим

оглушенным перепонкам. На миг я забыл о том, что Фуонг в это время

находится в молочной напротив. Нас разделял густой дым. Сквозь него я

ничего не видел.

Я шагнул на мостовую, но меня задержал один из полицейских. Они оцепили

всю площадь, чтобы не скапливалась толпа, и оттуда уже тащили носилки. Я

умолял:

- Пропустите меня на ту сторону. Там у меня друг...

- Отойдите, - сказал он. - У всех здесь друзья.

Он посторонился, чтобы пропустить священника, и я бросился за ним, но

полицейский оттолкнул меня назад. Я говорил ему, что ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел я - представитель

прессы, и тщетно шарил по карманам в поисках бумажника, где лежало мое

удостоверение, - неужели я забыл его дома?

- Скажите, по крайней мере, как там в молочной? - Дым рассеивался, я

вглядывался в него, но толпа впереди была слишком густа. Полицейский

пробормотал что-то невнятное.

- Что вы сказали?

Он повторил:

- Не знаю. Отойдите. Вы загораживаете дорогу носилкам.

Неужели я обронил бумажник в "Павильоне"? Я повернулся, чтобы туда

сходить, и столкнулся с Пайлом. Он воскликнул:

- Томас!

- Пайл, - сказал я, - ради всего святого, где ваш посольский пропуск?

Пойдемте на ту сторону. Там, в молочной, Фуонг.

- Ее там нет, - сказал он.

- Пайл, она там. Она всегда там ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел бывает в половине двенадцатого. Надо ее

найти.

- Ее там нет, Томас.

- Почем вы знаете? Где ваш пропуск?

- Я предупредил ее, чтобы она туда не ходила.

Я снова повернулся к полицейскому, собираясь оттолкнуть его и кинуться

бегом через площадь; пусть стреляет, черт с ним... но вдруг слово

"предупредил" дошло до моего сознания.

Я схватил Пайла за руку.

- Предупредил? Как это "предупредил"?

- Я сказал ей, чтобы сегодня утром она держалась отсюда подальше.

Части головоломки стали на свои места.

- А Уоррен? - спросил я. - Кто такой Уоррен? Он тоже предупредил этих

девушек.

- Не понимаю.

- Ах, вот в чем дело! Лишь бы не пострадали американцы!

Санитарная машина пробилась на ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел площадь с улицы Катина, и полицейский,

который меня не пускал, отошел в сторонку, чтобы дать ей дорогу. Другой

полицейский, рядом, был занят каким-то спором. Я толкнул Пайла вперед,

прямо в сквер, прежде чем нас могли остановить.

Мы попали в братство плакальщиков. Полиция могла помешать новым людям

выйти на площадь, но была бессильна очистить ее от тех, кто выжил и кто

уже успел пройти. Врачи были слишком заняты, чтобы хлопотать о мертвецах,

и мертвые были предоставлены своим владельцам, ибо и мертвецом можно

владеть, как всякой движимостью. Женщина сидела на земле, положив себе на

колени то, что осталось от ее младенца: душевная деликатность ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел вынудила ее

прикрыть ребенка соломенной крестьянской шляпой. Она была нема и

неподвижна, - больше всего поражала меня здесь тишина. Тут было тихо, как

в церкви, куда я как-то вошел во время обедни, - слышно было только тех,

кто служит, - разве что заплачет, взмолится и опять смолкнет какой-нибудь

европеец, устыженный скромностью, терпением и внутренним благородством

Востока. Безногий обрубок около клумбы все еще дергался, словно только что

зарезанная курица. Судя по рубашке, он был когда-то рикшей.

Пайл воскликнул:

- Господи! Какой ужас!

Он поглядел на забрызганный ботинок и спросил жалким голосом:

- Что это?

- Кровь, - сказал я. - Неужели вы никогда не видели крови?

- Придется дать их почистить, перед тем как идти ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел к посланнику.

Он, по-моему, не понимал, что говорит. Первый раз в жизни он увидел,

что такое война; он приплыл в Фат-Дьем в каком-то мальчишеском угаре, да и

там ведь были солдаты, а они не в счет!

- Видите, что может наделать одни бочонок диолактона, - сказал я, -

если попадет в плохие руки! - Я толкнул его в плечо и заставил оглянуться

вокруг. - В это время площадь всегда полна женщин с детьми - они приходят

сюда за покупками. Почему выбрали именно этот час?

Он ответил не очень уверенно:

- Сегодня должен был состояться парад...

- И вы хотели ухлопать парочку полковников? Но парад был вчера отменен ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел.

- Я этого не знал.

- Не знал! - Я толкнул его в лужу крови, где только что лежали носилки.

- Надо было справиться!

- Меня не было в городе, - сказал он, не сводя глаз со своих ботинок. -

Они должны были все это отложить!

- И не потешиться? Думаете, генерал Тхе отказался бы от своей диверсии?

Она куда выигрышнее парада! Женщины и дети - вот это сенсация! Кому

интересны солдаты, когда все равно идет война? О том, что произошло, будет

кричать вся мировая пресса. Вы создали генералу Тхе имя, Пайл. Поглядите,

вон ваша "третья сила" и "национальная демократия" - они у вас на правом

ботинке! Ступайте домой, к Фуонг, и ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел расскажите о вашем подвиге, - у нее

теперь стало меньше соотечественников, о которых надо горевать.

Мимо нас вприпрыжку пробежал низенький толстый священник, неся что-то

на блюде, прикрытом салфеткой. Пайл долго молчал, да и мне больше нечего

было сказать. Я и так сказал слишком много. Он был бледен и близок к

обмороку, а я подумал: "Зачем я все это говорю? Ведь он же дурачок и

дурачком останется. Разве можно в чем-нибудь винить дурачков?. Они всегда

безгрешны. Остается либо держать их в узде, либо уничтожать. Глупость -

это ведь род безумия".

- Тхе бы этого не сделал, - сказал Пайл. - Я уверен, что он бы этого не

сделал. Кто ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел-то его обманул. Коммунисты...

Он был покрыт непроницаемой броней благих намерений и невежества. Я так

и оставил его на площади и пошел вверх по улице Катина, в ту сторону, где

ее перегораживал безобразный розовый собор. Туда уже устремлялись толпы

людей; им, видно, хотелось утешиться, помолившись мертвым о своих

мертвецах.

В отличие от них мне было за что вознести благодарность богу: разве

Фуонг не была жива? Разве Фуонг не "предупредили"? Но перед глазами у меня

было изуродованное туловище в сквере, ребенок на коленях у матери. Их не

предупредили, они не стоили того. А если бы парад состоялся, разве они все

равно не пришли бы сюда из любопытства, чтобы поглазеть ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел на солдат,

послушать речи, бросить цветы? Стокилограммовая бомба не разбирает.

Сколько мертвых полковников стоят смерти одного ребенка или рикши, когда

вы создаете национально-демократический фронт?

Я остановил моторикшу и попросил свезти меня на набережную Митхо.


documentahnsdkz.html
documentahnskvh.html
documentahnssfp.html
documentahnszpx.html
documentahnthaf.html
Документ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прошло почти две недели со смерти Пайла, прежде чем я снова увидел